Дорогие друзья!

События в США вызвали ожесточённые споры. Точки зрения на происходящее подчас диаметрально противоположны. Наш онлайн-журнал публикует 2 точки зрения – 2 статьи наших уважаемых авторов, лучших мировых учёных в своих дисциплинах – кандидата наук Алексея Владимировича Бурова и доктора наук, профессора Андрея Борисовича Зубова.

Статьи публикуются без изменений.

Данная статья является личным мнением её автора и не обязательно отражает позицию редакции.

СВОБОДА И РЕСЕНТИМЕНТ

Как правильно назвать то, что происходит в последние дни в Штатах? Одни люди выходят мирно протестовать против полицейского беспредела и расизма впридачу (насколько реальных — отдельный вопрос), а другие под эту лавочку громят и грабят магазины. Антирасистские грабежи, может быть? Попытался я нагуглить хоть какую-то предварительную статистику грабежей, но пока не удалось. Мой молодой друг и коллега Тим Золкин, живущий в Западном Чикаго (West Side Chicago), отважно гонял все эти ночи на мотоцикле, дабы своими глазами видеть развернувшийся кошмар. По его оценке, в Западном и Южном Чикаго, с населением 500 и 750 тысяч, разграблено, а скорее даже уничтожено, до 80% магазинов, в основном небольших забегаловок, где небогатые обитатели этих районов покупали себе еду. Уничтожены практически все аптечные, обувные и парфюмерные магазины, а также парикмахерские. Полиция никак не участвовала; ее либо не было вовсе, либо, приезжая на разграбление, полицейские ограничивались уговорами грабителей. Среди этого тотального разграбления Западного и Южного Чикаго, абсолютно нетронутой оказалась лишь Little Village, мексиканский район Вест-Сайда. На главной улице этого района, 26й стрит, много магазинов, но ни один из них не пострадал ни на грош. Этот район оказался единственным с надежной защитой против грабителей: его защитила мексиканская мафия, выставившая плотное круглосуточное дежурство вокруг каждого магазина. Впечатляющие следы революционных грабежей заснял популярный видеоблогер brian_636, гонявший вместе с Золкиным на мотоцикле по центральному и окраинному Чикаго; читатель может полюбоваться: https://youtu.be/IPwpEF1MK_I и еще https://youtu.be/cKl8-mCY6Bw .

Неожиданно выяснилось, что граждане США к демократии не готовы — демонстрация, традиционная форма гражданского протеста, вылилась в погром неслыханных масштабов. Почти четверть века живу в Штатах; волнения в отдельных городах случались, но прошедшие погромы, кажется, далеко превзошли даже таковые 68-го года.

Можно думать, что размах это изумительное движение получило из-за карантина. Столько месяцев сидеть свободным от работы, накачивать праздную энергию и раздражение от бессмысленности подобной жизни — дело опасное.  Свободное время есть свободная энергия: одним дает шанс на новые добрые дела, а другим — рост обид и озлоблений, усугубление порочных наклонностей, новые конфликты и преступления. Катиться вниз легче и естественней, чем двигаться вверх. Что вообще может удержать аутсайдера, униженного и оскорбленного самим фактом унылой незавидности своей жизни, от протестного взрыва в один прекрасный день? Если уж попал человек на дорожку накопления горечи оскорблений, то и покатился по наклонной, дальше только чудом остановится. А как же на эту дорожку не попасть, если ты родился в среде, где многие таковы? Этот путь облегчается, если ведущие политики и публичные интеллектуалы уже выдали тебе право на такой взрыв, сколь бы разрушительным он ни был, уже оправдали его, а то и одобрили. Ну а если общественность занята преимущественно вопросом, распускать полицию или ограничиться её обезоруживанием и запугиванием, то как тут вообще униженным людям от погромов и удержаться?

Дело здесь, следует подчеркнуть, не в средствах для жизни, не в хлебе насущном. Грабившие не были измождены от голода, и не в лохмотья были одеты.

Проблема этих людей на обочине жизни — не в выживании. Она в смысле жизни, важные составляющие которого — уважение и благодарность, как в плане получения, так и отдания оных. Пьяный русский человек имел обыкновение спрашивать собутыльника — ты меня уважаешь? Пьяный человек переходил к самому главному, и выражал его со всей простотой. На какое же уважение может рассчитывать человек, родившийся на обочине жизни и никогда оттуда не выходивший? Да он сам себя презирает, тошно ему на себя смотреть, и знает прекрасно, что ни на что, кроме презрения и отвращения, рассчитывать не может, даже со стороны жены и детей, если они у него еще есть. Особенно это так, если мать с детьми живет на государственное пособие, а отец подобен трутню, даже и скромного дохода в дом не приносит. И разве не переполнится его сердце от таких каждодневных чувств злобой на всех и вся, той смесью тоски, зависти, обиды и негодования, что Ницше назвал ресентиментом?

Для тех, кому сказанное может показаться преувеличением, сошлюсь на авторитетные тексты. В Библии излагается история первых родившихся людей, Каина и Авеля: первый убил второго, и убил не из-за женщины или имущества брата, но из беспримесного ресентимента, полыхнувшего до самых Небес. Вспомним и то глубокое внимание этой истории, что выказал Пушкин, представив ее в образах Моцарта и Сальери. Ресентимент присущ не только низам, он может возникать и возникает на любых этажах социума. На верхних он может вести к актам личной ненависти, на средних этажах он, вдобавок к тому, служит порохом революций. Ресентимент же нижнего социального слоя, помимо указанных возможностей, ведет к грабежам, поджогам и погромам.

Ресентимент на этнической и национальной почве может помниться долго, порождая систематическую ложь и агрессию в адрес других этносов и наций.  

Со времен Каина и Авеля, эта злая зависть — одна из главнейших угроз всякому социуму, либо вырабатывающему достаточные средства подавления тлеющего огня, либо гибнущему. Ресентимент вызван переживанием нереализованной или дурно реализованной свободы — поэтому от него можно избавиться или избавить вместе со свободой. Самоубийства, наркомании, бездумные экстатические культы, опьянение войной или бандитизмом, механизация и оскотинивание человека, тоталитарные общества — все это разные пути освобождения от свободы, а стало быть, и от ресентимента. Если бы перечисленное исчерпывало средства противодействия этой разрушительной силе, цивилизация была бы ограничена тоталитарными формами: приоткрывающаяся свобода вела бы к росту ресентимента, который либо уничтожал бы цивилизацию, а то и народ вообще, либо подавлялся новой тоталитарностью. Все бы шло строго по Гоббсу: или вызванная ресентиментом война всех против всех, или жестокая тирания, с промежуточным вариантом клановых войн.  Выбраться из этого болота, однако же, иногда удавалось. Некоторые народы находили-таки пути свободы и широкого доверия между людьми, пути мира, прогресса и общеполезного сотрудничества. Чтобы этот прогресс стал возможным, требуется вместе со свободой удержать высокое достоинство человека, каким бы неудачником в социальном плане он ни оказался. А это значит, что должно быть нечто высшее, чем успех человека в этой жизни, и это высшее должно радостно открываться уму и сердцу как таковое. Над землей и поверх земли должно сиять Небо, и путь к нему должен быть открыт не только мудрецам и героям, но и последнему простаку и неудачнику. Небеса должны лечить раны, вести к любви и прощению, благословлять на мирный труд и заботу о ближних, очищать душу от злых страстей, от ресентимента. Небеса должны открывать дорогу к раскаянию и спасению для вечного блаженства даже и самому последнему неудачнику, и в то же время грозить воздаянием за злодеяния. Таковы великие религии, все они в этом едины. Особенностью христианства является особый акцент на свободе, на жертве Бога ради спасения человека как существа свободного, способного к великому духовному росту, а не всего лишь послушного Небесам. Благодаря акценту на свободе, хотя и не только ему, Западная Христианская цивилизация и оказалась способной к эволюции в современный Запад, с его наукой, прогрессом и гражданскими правами. Разумеется, ресентимент не исчез в Христианском мире. В эпоху Средневековья, благодаря совместным усилиям религии и достаточно тоталитарной власти, этого зверя более-менее удавалось умирять и удерживать, благодаря чему и был возможен постепенный прогресс — рост городов, торговли, университетов и учености, технологий и искусств, рождение науки, расширение свободомыслия и индивидуальных свобод вообще. Следствием этого широкого прогресса явилась и Реформация, как движение за обновление церкви, изгнание торгующих из храма, за усиление индивидуального в религиозном. В результате, однако, произошло не только дальнейшее расширение свободы, но и ослабление религиозности. Умирение ресентимента ослабло, и он дал себя знать в страшных войнах XVII столетия, в ужасах Французской Революции, войнах ХIX века, и затмивших их всех кошмарах века ХХ. О том, что Октябрьская Революция была совершена партией наиболее злобного атеизма, уничтожившей священство и чуть не все храмы, напоминать, наверное, не надо. Стоит, однако, напомнить, что на федеральных выборах в Германии ноября 1932 года 70% голосов поделили три антихристианских социалистических партии. Идеологией взявшей 33% национал-социалистической рабочей партии была эклектическая смесь деизма, социал-дарвинизма и националистического политеизма. Коммунисты, с их агрессивной ненавистью к христианству, взяли 17%. Социал-демократы, с их смесью религиозного безразличия и презрения, получили 20%. Ницше, объявивший о «смерти Бога» за полвека до тех выборов и за треть века до русской революции, предсказывал гибель сотен миллионов, как следствие. Увы, он оказался недалек от истины. 

Рост свободы, таким образом, несет вызов: если новая свобода не будет пронизана религиозным отношением к миру, она породит яд ресентимента, который превратит социум в гоббсовское болото. Но если так, то почему же западное христианство, социально столь благотворное, терпит вековое ослабление? Почему народы, сформированные христианскими церквями, охлаждаются к ним, теряют с ними связь, а то и становятся врагами своих церквей? Что ж, религиозное состояние духа есть его высота, на которую трудно подыматься и с которой легко упасть. Падение случается по тысяче причин и как бы само собой, тогда как подъем требует упорной мотивации. Тысяча причин падения религиозного духа — тысяча грехов, соблазнов и слабостей человека, как клирика, так и мирянина. Как человек может верить во всемогущего и всеблагого Бога перед лицом череды катастроф, так или иначе его настигающих? Христианская доктрина отвечает указанием на свободу воли и первородный грех первой пары людей как на источник всех бедствий, но этот ответ непонятен, странен для многих и не стыкуется с расширяющимся научным нарративом антропогенеза. Доктрина основана на вере в чудеса, а наука, каждодневно доказывающая свое могущество, оперирует в понятиях закона и случая, но никак не чуда. Доктрина смотрит на человека как на существо прежде всего духовное, а наука — как на материальное в своей основе. Доктрина говорит о спасении человечества искупительной жертвой Богочеловека, и это тоже очень непонятно и странно. Если всемогущий Бог решил-таки спасти человечество, то зачем для этого нужна мучительная смерть Богочеловека? У кого вообще покупалось спасение такой ценой? Кому Бог платил страшными мучениями Сына? Как вообще можно верить в столь странные вещи, да еще и людям свободномыслящим, рациональным, убежденным в необходимости разумной критики всякого представления? Как можно принимать на веру такую доктрину, пусть и исторически почтенную, но из одних почти что странностей и состоящую? Таковы лишь рациональные проблемы, встречаемые Христианским учением, но ведь ими дело не исчерпывается. Не хочу сказать, что на эти вопросы нет глубоких ответов, показывающих, что за странными формулами учения скрывается глубокая мудрость. Есть такие ответы, но дойти до них непросто, понять непросто, ибо они не школьного характера, не дважды два четыре. Есть проблемы и на эмоциональном уровне. Отвержение веры как союза любви и доверия с Богом нередко порождается протестом, негодованием в адрес Всевышнего, как, можно думать, у Каина, как у пушкинского Сальери, как у Ивана Карамазова.  Каинова злая обида, негодование высшей несправедливостью Ивана могут заглушить любые аргументы доктрины, сколь бы разумными они ни были. К отвержению религии может приводить и недостойное поведение клириков. Есть и такая вещь, как априорное неприятие Бога, богоотталкивание без открытых резонов. В таком чувстве признавались философы Жан Поль Сартр и Томас Нагель. Отдадим им должное: требуется немалая зоркость, честность и мужество философа, чтобы публично в таком чувстве признаться — ведь это признание в базовом, принципиальном иррационализме, подчинении всех ветвлений собственной мысли некоей воле, неизвестно что означающей и никак не просветляемой. Нагель утверждает, что такая воля свойственна очень многим; что же, авторитет он заработал не пустыми словами, в проницательности ему не откажешь. Эгоизм, служение прежде всего себе, задано человеку как живому существу. Ресентимент — естественная реакция на осознаваемую неудачу в преуспеянии и размножении. И чем больше сила жизни в человеке, тем острее ресентимент, горячее ответ. У слабых, сломленных, запуганных, внутренне порабощенных, роботизированных людей серьезного ресентимента не будет, ибо у них нет силы жизни или свободы; они уже в гоббсовском болоте, где жизнь сломлена и подавлена. Религия же есть не слом жизни, не подавление ее, но сублимация в деятельный дух, нацеленный на служение Богу в доверии, любви и благодарности. Сублимация — это в любом случае трудно.   

Таков ряд причин религиозного охлаждения с расширением свободы, притом заведомо неполный ряд — лишь некоторые из тысячи причин утратить связь с Небесами и покатиться вниз. Оговорюсь на всякий случай, что отнюдь не считаю всякого вольнодумного безбожника преисполненным ресентимента. Нет, его могут избавлять от этого нездорового состояния прирожденное добронравие, прекрасное воспитание, медицинская мудрость, успешная судьба, семейное счастье, да мало ли что. Главный пункт этих заметок в том, что низы общества, его неудачники, в своей массе не имеют никакого иного спасения от ресентимента, кроме религии. Но не преувеличиваю ли я, еще раз спрошу, опасность? Ну да, после карантина в людях накопилось много неизрасходованной энергии, и она выплеснулась — у кого в демонстрации в защиту униженных и оскорбленных, у кого в грабежи, а у кого в поджоги и насилие. Спектр широкий. Пройдет немного времени, и всё вернется на круги своя, демонстрации закончатся вместе с грабежами и поджогами, бизнесы восстановятся или заменятся лучшими.

Что ж, хотел бы я, чтоб так и было. Но есть к тому серьезные возражения. Во-первых, уже происшедшие погромы обездолили очень много людей, небогатых людей, владельцев и работников недорогих мелких магазинов и предприятий.

Многим из них придется пополнить ряды пролетариата. Во-вторых, уже происшедшее наносит жестокий удар по главному социальному капиталу, доверию. Кто после происшедшего решится строить хоть какой-то бизнес в Западном и Южном Чикаго и подобных районах Америки? А там много народу живет, и таких мест оказалось, надо полагать, немало по Америке. И как же им всем жить дальше? Рост числа обездоленных обернется дальнейшим ростом социальной напряженности, инфляции, и, конечно же, ресентимента. Так что эти поджоги и грабежи могут оказаться лишь первыми всполохами много большего.

Важно и то, что прогресс несет не только новые чудеса техники, но и ставит новые требования к человеку, как участнику, а не только потребителю этих чудес. Прогресс усиливает расслоение между людьми — и не о доходе даже здесь речь, а о социальной значимости. Одни придумывают и создают эти чудеса, другие им так или иначе содействуют, третьи участвуют в производстве и распространении, четвертые убирают мусор, а пятые — вот пятые оказываются нигде не нужными. Пятым просто дают талоны на питание и селят где-нибудь бесплатно. Вот они, эти пятые, этот выброшенный отовсюду пролетариат с его ресентиментом, и составляют основную угрозу цивилизации свободы и прогресса. Проблема в том, что с ходом прогресса этих пятых становится все больше: умные машины вытесняют людей, которым становится некуда себя девать. В недалеком будущем грядет революция в перевозках, например: профессиональные водители окажутся не нужны, автомобили будут управляться программами. И куда же пойдут эти ставшие не нужными миллионы водителей, какое дело они найдут для себя в мире множащихся технических чудес? Не пополнят ли они массу безработного, никому не нужного пролетариата, живущего на унизительные подачки с барского стола? И это лишь один из примеров. Выброшенный на обочину жизни человек легко деградирует или становится носителем ресентимента, убийственного индивидуально и социально. То, что может спасать пополняемые прогрессом массы пролетариев от деградации и озлобления — религия, связь с Небом, которая всегда спасает человека в тяжелой ситуации, дает ему новое видение, новые силы, заряд смысла жизни и доброжелательной энергии. Шансы найти себе новую полезную деятельность очень зависят от такого заряда. При сохранении же тенденции религиозного охлаждения эти пролетарии с еще большими шансами окажутся в духовной пустыне, пополняя банды грабителей и поджигателей и убивая себя наркотиками. Других вариантов в той пустыне и нет. А коли так, то порождаемый прогрессом рост числа пролетариев и положит этому прогрессу конец. Пролетарий сыграет свою роль могильщика — не буржуазии, а свободы и прогресса, если не цивилизации. Растущие бесчинства пролетариев закончатся, как это нередко бывало, диктатурой, в лучшем случае — на манер Франко и Пиночета, в худшем — на манер Ленина и Гитлера. Общество падет в гоббсовское болото, в котором и будет пребывать, пока не поумнеет.

Запад, таким образом, стоит на развилке: или он найдет в себе силы к преломлению пагубной тенденции религиозного охлаждения, силы к религиозному возрождению,

либо в не слишком отдаленном будущем нынешние погромы и поджоги будут видны как начало большого пожара гражданской войны и последующей тирании.

Но какое же религиозное возрождение возможно при тех рациональных и эмоциональных проблемах христианства, о которых было сказано выше? Как в это все можно верить? На этот вопрос можно ответить вопросом же: разумно ли полагать, что наиболее глубокие истины выражаются простыми, общепонятными, ясными и отчетливыми утверждениями? Если даже в физике это оказывается не так, то разве не следует ожидать, что замысел Создателя в отношении мира и человека уж никак не может быть чем-то вроде дважды два? Главная проблема с пониманием христианской доктрины состоит отнюдь не в ее неразумности, а в неадекватности подхода к ее пониманию. Мудрость циркулем и линейкой да банальностями не открывается, она требует мудрости же постигающего. «То, немногое, что я понял у Гераклита, прекрасно; уверен, что не менее прекрасно и то многое, что я у него не понял», — говорил Сократ. Глубокие воды темны. Немало великих людей черпало мудрость из главной книги Запада, Библии, и мне не известно ни одного поистине мудрого человека, кто сказал бы о ней уничижительное или безразличное слово. Пламенными христианами, глубокими знатоками Библии были отцы физики Кеплер, Ньютон, Лейбниц, Эйлер, Фарадей, Максвелл. С глубоким пиететом отзывался о Библии Альберт Эйнштейн. Христианином был автор принципа неопределенности Вернер Гейзенберг, один из самых образованных гуманитариев среди великих физиков прошлого века. Основатель релятивистской квантовой физики Поль Дирак, в молодые годы бывший атеистом и марксистом, закончил свои дни регулярным церковным прихожанином. Среди ныне живущих ученых высшего уровня, христиане — физики Джон Бэрроу и Стивен Барр, биолог и физик по первому образованию Фрэнсис Коллинз. Видный физик-теоретик, ученик Дирака Джон Полкингхорн во второй половине жизни стал священником. Среди крупных российских ученых-христиан, современников или не так давно ушедших, я бы назвал физиков Б.В. Раушенбаха, М.И. Кацнельсона, А.М. Цвелика; читатель легко найдет в сети их религиозно-философские тексты.  Протоиерей РПЦ о. Кирилл Копейкин — канд. ф.-м. наук, автор великолепного историко-философского исследования «Что есть реальность? Размышляя над произведениями Эрвина Шредингера».

Здесь не место обсуждать проблемы христианского учения, ограничусь лишь парой ссылок: на весьма познавательные лекции по Библии Андрея Борисовича Зубова и на замечательную книгу Клайва Стейплза Льюиса, тоже из лекций составившуюся, «Просто Христианство». Ее автор, профессор филологии Оксфорда и Кембриджа, в основном известен русскому читателю как автор «Хроник Нарнии». На Западе же он не менее известен как выдающийся христианский теолог XX века. Мудрым христианином был и друг Льюиса, еще более знаменитый сказочник, профессор Кембриджа, Джон Толкин. Мои книги насквозь католические, — писал Толкин,— хотя в них не найти ни единой прямой ссылки на Библию. Сходные признания о глубоко христианском содержании своих книг делала и Джоан Роулинг, автор книг о Гарри Поттере. Уже из этих немногих имен великих физиков и мудрых писателей, читатель может заключить о фундаментальной роли христианства в сознании Запада. Да и как бы оно могло быть иначе, если Запад и был сформирован Церковью?

Уже в раннем Средневековье, в шестом веке, на Западе появляются церковные школы, где учат не только Закону Божьему, но и пифагорейским тривиуму (грамматике, логике, риторике) и квадривиуму (арифметике, геометрии, астрономии и музыке). В XI веке Католичество создает первые университеты, с большими привилегиями, самоуправлением и изрядной социальной защитой не только профессуры, но и студентов. В силу религиозного и языкового (латинского) единства, международный статус образования и свобода смены университета профессором и студентом была гарантирована и широко практиковалась. Помимо тривиума и квадривиума, в университетах изучалась физика, метафизика и моральная философия, а на более высоких ступенях — медицина, юриспруденция и теология. Средневековое искусство, музыкальное, изобразительное, архитектурное, со всем его дерзновенным разнообразием, было, как и Университет, порождением Церкви, не только создававшей спрос на произведения искусства, но и оставлявшей широкий простор для замыслов художников. Через обязательную регулярную исповедь, проповеди и службы Церковь приучала людей к рефлексии, самоанализу, практике очищения души, работе над собой. Она же давала мировоззрение, сочетающее в себе строгость и ободрение, вдохновение, утешение и ответственность. Не будет преувеличением сказать, что Католическая Церковь воспитывала и давала широкое образование средневековому Западу; она его, собственно, и порождала, по сути была его матерью. И Ренессанс, и Научная Революция XVII века явились созревшими плодами католического просвещения. Да, это просвещение имело свои серьезные трудности, имело и трагедии, как казнь Бруно и пожизненный домашний арест Галилея на вилле Арчетри над Флоренцией, но эти отдельные поражения католического просвещения не должны затмевать величие его глобального успеха. Не следует забывать, что учителями Коперника, Галилея, Декарта и Ньютона, как и учителями этих учителей, были клирики, преподававшие в институциях, созданных и поддерживаемых Церковью, Католической или ответвившейся от нее в XVI веке Англиканской. В старейших и сильнейших университетах Англии, Оксфорде и Кембридже, число храмов на единицу площади, наверное, выше, чем где либо еще.

Из сказанного нетрудно понять, что дехристианизация есть обессмысливание самого ядра западной ментальности и культуры, превращение человека даже не в троглодита — ведь и у троглодитов была мудрость предков, пещерная культура с ее глубокими святынями, и не в животное — у животных нет проблемы свободы, а в подобие Каина, окаянного, свободного и духовно пустого существа. Эта пустота и заполняется самыми примитивными силами и энергиями, простым продолжением низменного эгоизма, всеми типами злобы и зависти одинокого, жестокого, бессмысленного субъекта в бессмысленном мире. Христианство — отнюдь не строительные леса Западного общества, которые можно было бы уже убирать за ненадобностью, но его фундамент и несущие конструкции, ослабление которых неминуемо ведет к падению здания. Эта роль христианства скрыта определенной инерцией этической сферы, разрушающейся не сразу же с утратой религии, и по-разному у разных людей. Ну и пока человек преуспевает в цивилизованном обществе, эта инерция дополнительно в нем поддерживается. Хорошо и естественно быть добрым человеком, когда все у тебя ладится, ты неплохо защищен от насилия, когда люди выражают тебе почтение и благодарят за помощь. Без всякой связи с Небесами человек радуется жизни, поет песни и угощает друзей обедом.

Кто угостил друзей обедом, уже почувствовал себя Цезарем, как говорили римляне. Замечательно, откуда здесь и взяться какой-то злобе? Ну, хорошо, пока хорошо. Но в безрелигиозной среде на обочине жизни ничто из этого не работает: человек там живет не в атмосфере естественных уважения и благодарности, а в атмосфере естественного презрения, безразличия и третирования такими же несчастными существами, как и он сам. Да и для успешного человека успех может всегда закончиться, и он может оказаться на обочине, и тогда уже его добродушие подвергнется совсем иным испытаниям. В отличие от ветхозаветного Иова, однако, этому бывшему благополучному атеисту даже и возопить к Небесам будет невозможно, ибо в душе его никаких Небес отродясь не было. И что же с этим милым человеком будет происходить далее? Какие силы удержат его душу на высоте, если всякое представление о высотах и низостях есть лишь социальная условность, по его убеждению? Но даже и на высоте успеха, человек время от времени оказывается перед трудным нравственным выбором, где исполнение долга стоит много дороже, чем обед для друзей.

И какие же силы могут сподвигнуть этого милого безбожного человека к серьезной жертве ради исполнения долга? Совесть? А может она перевесить стремление жить весело и богато, а то и просто жить, если она рассматривается человеком лишь как одна из программ в его душе? С чего ради он должен так много жертвовать какой-то программе, пусть и весьма почтенной? Не вернее ли заключить, что требованиями этой программы человек таки пренебрежет, когда слишком уж много она требует? Если жизнь есть не поиск святого Грааля, а борьба за сокровища Флинта, то почему честь должна иметь уж слишком высокое значение, тем более, что право на бесчестие давно уже утверждается ведущими политиками и учеными мужами?

Утрата Небес дает полный простор ресентименту, порождающему бесчисленные нравственные искривления и подмены. Виктимизация, ощущение себя безвинной жертвой, дополняется демонизацией, образом расчеловеченного врага. Эти порождения ресентимента побуждают к мщению и снимают любые ограничения на его пути. Эта адская пара играла и играет ведущую роль как в марксистских, так и в нацистских партиях. Нередко она ведет к тягчайшим преступлениям, как индивидуальным, так и коллективным. Особенно опасными эти представления становятся тогда, когда поддерживаются в «жертве» униженно кланяющимися ей представителями демонизированных.  Право на преступление, грабеж и насилие, сентиментально выдаваемое страдающим низам общества как подмена любви к ближнему и справедливости — один из знаков приближения общества к пропасти кровавой анархии.

Мэр Миннеаполиса, преклоняющий колено перед раззолоченным гробом святого рецидивиста, отсидевшего за ограбление беременной женщины; требования равенства, неотличимые от требований безнаказанности за грабежи и поджоги; марширующие толпы, по команде преклоняющие колени в почтении того же бандита, снова грабежи и поджоги…

Почему-то принято считать, что протестуют против расизма одни — хорошие люди — а грабят и жгут совсем другие — не настолько, может быть, хорошие. Точно ли оно так? Статистические данные ФБР были недавно представлены Андреем Николаевичем Илларионовым. Его вывод из этих данных однозначен:  «… если по отношению к чернокожим жителям США со стороны американской полиции и наблюдается политика «институционального расизма», то это, очевидно, политика «институционального расизма наоборот».

Иными словами, преступники-афроамериканцы, совершающие преступления насильственного характера, являются наиболее привилегированной расовой группой, к представителям которой полицейское насилие применяется в наименьшей мере. Кроме того, в течение 2015-2020 гг. по отношению именно к этой группе преступников происходит значительное и последовательное ослабление применения полицейского насилия – более последовательное, чем по отношению к любой другой крупной расовой или этнической группе.» Нетрудно понять, что ослабление применения полицейской силы в отношении определенной расовой группы, преступность среди которой зашкаливает,

неизбежно ведет к поощрению этой преступности. Риск афроамериканца быть убитым афроамериканцем превышает его же риск быть убитым представителем любой другой расовой или этнической группы ровно в 55 раз, — таков статистический комментарий Илларионова к требованию революционных активистов Black Lives Matter (BLM) распустить полицию. Черные жизни имеют значение – это лозунг чернокожих преступников, публично предъявляющих и закрепляющих претензии на их эксклюзивные права по распоряжению жизнями своих чернокожих сограждан

— заключает Андрей Николаевич.

Согласно недавнему статистическому исследованию, около 20% молодых и среднего возраста чернокожих мужчин Чикаго состоят в преступных группировках. Это означает, что эти группировки и правят бал среди афроамериканцев, как иначе. За спинами чернокожих демонстрантов и грабителей стоят одни и те же люди, реальные негритянские лидеры, главари банд.  Они и стремятся к власти, уже не только в гетто, но во всей стране, используя как демагогию, так и все виды угроз.

Грабежи и поджоги — традиционное оружие пролетариата, веское подкрепление демагогии.

Верховенский в «Бесах» Достоевского говорит об этом, у большевиков это было главным оружием. Запугать и забрать власть из трясущихся рук бывшего противника. И оно работает! Горсовет Миннеаполиса уже принял резолюцию о роспуске департамента полиции. И то сказать, кому нужна полиция, никого не защищающая? Распускаем, ничего не создавая взамен; берите нас тепленькими, добрые люди. Чего больше в этом решении — страха, безответственности, сентиментальности, ложно понятой справедливости или политического авантюризма — трудно сказать. Мы уже не так далеки от пропасти, кажется. Что же может остановить дальнейшее сползание к ней? Свобода, как уже было сказано, самоубийственна, если не пронизана религиозным сознанием и чувством. Темная, лишенная религиозного света свобода, несет смерть; заряд её продемонстрирован всем, кто способен видеть. Как долго еще американское общество будет терпеть выплеснувшееся насилие, жить под дамокловым мечом новых грабежей и поджогов при немощи полиции? Каким образом разгулявшийся зверь ресентимента может быть усмирен? Как может восстанавливаться доверие к спокойствию и порядку, без чего можно только съезжать в пропасть? Религиозная ситуация в одночасье не меняется, надо пока исходить из той, что есть. Один ответ, левый — кланяться грабителям в пояс, просить у них прощения за все, распускать полицию по их требованию, или превращать ее в бессильную декорацию. Задобрить пролетариев, даже выпросить у них милости. Другой ответ, правый, который и остановил погромы 68го и 92го годов — отменить демонстрации до лучших времен, требовать от силовиков стрельбы по грабителям и поджигателям, наказывать полицейских прежде всего не за чрезмерное применение силы, а за бездействие.

Отбить охоту к бесчинствам. Есть ответ капитуляции, есть ответ подавления, а также всевозможные их вариации.

Грабежи заставили многих американцев озаботиться приобретением оружия, мгновенно ставшего самым дефицитным товаром. Если бессилие полиции продолжится, будут формироваться силы самообороны, воскреснет, видимо, ККК и суды Линча.

Революция началась со лжемученика и требований мести, подкрепляемых погромами и поджогами. Вопрос в том, какова будет реакция в ближайшие недели, месяцы, годы и десятилетия. Либо произойдет необходимое сужение американской свободы, с сохранением цивилизации, либо цивилизация будет гибнуть вместе со своей свободой. Выстроить успешную страну требует веков. Сжечь и разграбить ее можно значительно быстрее.